Я позвонил сыну из нашей кухни в Детройте, чтобы сказать, что его мать умерла.
Дарнелл устало вздохнул.
— Пап, пожалуйста, не делай из этого трагедию. Мы с женой улетаем в Европу. Билеты невозвратные.
Я стоял среди вещей Дианы: её кружка у раковины, очки у окна, стул чуть отодвинут от стола. Она ушла меньше суток назад, а наш сын уже выбрал отпуск.
В маленькую часовню пришли только пять человек: соседи, старая подруга, почтальон и адвокат Гарольд Уитфилд. Дарнелла не было. Его жены тоже.
Я похоронил Диану почти в тишине.
Прошло десять дней.
Входная дверь открылась, и в гостиную вошла жена Дарнелла — в дорогом пальто, с дизайнерской сумкой и улыбкой человека, который пришёл не скорбеть, а забирать.
— Рэймонд, — сказала она, садясь без приглашения. — Дом слишком большой для вас одного. Дарнелл считает, его нужно продать.
Я посмотрел на запечатанную папку на столе. На ней стояла подпись Дианы.
Через минуту пришёл Гарольд Уитфилд. Он открыл документы и зачитал завещание.
Дом, сбережения и страховка оставались мне. После моей смерти всё должно было перейти в фонд имени Дианы — для одиноких пожилых людей и тех, кого бросили семьи.
Дарнеллу она оставила только письмо.
Его жена побледнела.
В письме было несколько строк:
«Сынок, я ждала тебя всю жизнь. В последний раз — на своих похоронах. Ты не пришёл. Пусть моё наследство достанется тем, кто умеет быть рядом».
В тот вечер Дарнелл позвонил впервые.
Он кричал, требовал долю, говорил, что мать поступила жестоко.
Я слушал молча, а потом сказал:
— Нет, сын. Жестоко было не приехать попрощаться.
И отключил телефон.
Позже я заварил две чашки чая. Одну поставил перед фотографией Дианы.
Дом больше не казался пустым.
Пока в нём жила её доброта, она всё ещё была рядом.
